* * *
В колодцы дворов падал ливень ночей,
царапался о подоконник,
вдали от последних небесных лучей
родился ты – солнцепоклонник.

Ощерив руин закопченных разлом,
хрипел одурманенный город:
«Великое Солнце осталось в былом,
да здравствует сумрак и холод!»

Трущоба пила отвращенье и боль,
гнила под звездой негодяев,
тебе назначая обычную роль
смирившейся жертвы хозяев.

Здесь рабство печатью клеймило ладонь,
но против покорности черной
в груди твоей бился могучий огонь,
покой выжигая позорный.

Да, мы не такие, как толпы рабов,
пасущихся в грязных загонах,
которых ведут из реальности – вон
надсмотрщики в серых погонах.

Мы любим горенье открытых небес
и дождь на сверкающих крышах,
на жарком ветру расцветающий лес,
всю жизнь, словно пир победивших,

большую дорогу, приветливый дом,
мечту, что раздолье рисует,
и жажду свободы и чашу с вином,
где красное солнце танцует.

И чтобы о счастье напомнить судьбе
патрон досылает в патронник
с сияющей свастикой на рукаве
неистовый солнцепоклонник.

Марина Струкова.

*   *   *
Здесь  края  чужие,  лживые,
враг  за  каждым  валуном.
Собрались  друзья-служивые
над  убитым  казаком.
  
Кто  его  в  разведке  выследил -
не  узнать  в  краю  чужом,
кто  из  чащи  в  спину  выстрелил,
кто  по  горлу  вел  ножом.

Принимал  он  смерть  суровую,
повстречал  её  один.
Верил  он  в  Россию  новую,
крест  да  меткий  карабин.

Свет  зари –  вином  на  скатерти.
Виден  дом  среди  ракит.
Никогда  не  скажем   матери
что сынок  ее   убит.

Чтоб  не  плакала  потерянно,
не  лила  горючих  слез,
скажем – сын  сейчас  у  Терека,
где  стоит  казачий  пост.

Как  лихой  боец  он  славится,
шлет  ей  радостную  весть,
там  в  станице  есть  красавица,
там  враги в  аулах  есть.

Сердце  горестно  сжимается,
мы  утраты  не  простим.
Потеряли  мы  товарища
и  жестоко  отомстим.

Где  теряли  мы  товарища,
и  песок  от  крови  ал,
там  цветок  огня – пожарища
над  Кавказом   расцветал.

*   *   *
Правду вижу в этом мире я.
Ты спросил мечту мою
— А за мной придет валькирия,
если я умру в бою?

Ночь притихла осторожная
и взяла твои слова,
фонари зажгла тревожные,
одичалая Москва,

продолжалась оккупация,
Русь единым днем жила,
вымирающая нация
на развалинах пила…

Но среди огня и инея,
в черной форме, как в броне,
— А за мной придет валькирия?
Повторил ты в тишине.

…Знаю, так всегда случается –
там, где нужно Свет сберечь,
вдруг герой в толпе является.
как в золе булатный меч.

Будут песни и предания,
и славянская весна.
Эта жизнь – не ожидание,
дело воина – война.

Из высокой бездны Ирия,
из сияющего сна,
за тобой придет валькирия!
и за мной придет она!

*    *    *

То не ворон в Чечне снижается,

то не лебедь в России плачется,

революция приближается,

пусть в расчетах врагов не значится,

 

то с заката туманом тянется,

то с востока волчицей щерится,

правда справится, дело сладится,

пусть приходит, когда не верится.

 

Пистолетом в кармане прячется,

на заборе листовкой мечется,

коридором тюремным тянется,

и копеечной свечкой светится.

 

Друг ли лучший в горах сражается,

дом ли взорванный разрушается,

долг ли русский тобой свершается –

революция приближается!

 

Неизбежная буря черная,

неизбежное пламя белое,

унесут все дурное, сорное,

возродят все родное, смелое,

 

правда правая, диво дивное…

А задуматься – где оружие?

Ах, какие же мы наивные,

здесь бессильно прекраснодушие.

 

Может, легкими станем жертвами,

может, вымостят нами улицы…

Утешение – были первыми,

пусть на наших ошибках учатся.

 

Да и нами ли все решается?

Да и вами ли все решается?

В мутном небе просвет сужается.

Революция приближается.

 

Марина Струкова.

    *   *   *
     Застыла Россия в разрухе и голоде,
     в плену черноты.
     За Белую власть в белокаменном городе
     сражаешься ты.
    
     Москва закопченная, страхом ученая
     покорна врагу.
     На выбор без выбора им обреченная
     в соленом снегу.
    
     Здесь русская ночь по-восточному хмурится
     Где наша земля?
     Глаза золотые, прищурили улицы
     в округе Кремля.
    
     Тускнеют во мгле куполов полукружия
     и вера на дне.
     А ты в черной форме, порой без оружия
     на вечной войне.
    
     Спасают державу от лжи и бесчестия,
     как раньше отцы,
     какие уж там белокурые бестии...
     Мальчишки-бойцы.
    
     Ведь смысл этой жизни не в славе и золоте.
     Пусть вспыхнут огни
     за Белую власть в белокаменном городе!
     За белые дни.

Марина Струкова.

* * *
Над полем боя мерцанье свеч,
то звезды горят все краше.

Здесь будет каждому щит и меч,
когда придут наши.

Усни, накрывшись моим плащом,
и не опасайся кражи.

Здесь будет каждому хлеб и дом,
когда придут наши.

Пойми изломы речных дорог,
испей из славянской чаши.

Здесь будет каждому свет и бог,
когда придут наши...

Ведь я тебе не скажу в упор:
- Стоят по дороге стражи,

и где-то слушают приговор
в тюремных подвалах наши.

* * *
"Одна дева за всех не отплачется,
один старец за всех не отмолится,
один нищий за всех не расплатится,
так зачем же стараться – неволиться?"
Когда, враг над державой куражится,
с этой думой легко людям терпится.
Один в поле не воин – нам кажется,
и что вместе сильны мы – не верится.
Словно бревна, плывем по течению,
ну а против – никто не осмелится.
Мы признаем любое учение,
коль накормят и в лоб не прицелятся.
Счастьем малым, убогим, похвалимся,
в честь ярма, наши плечи согнувшего,
и в могилу просторную свалимся,
не расслышав усмешки столкнувшего.

* * *
Не отрекусь от горечи былого –
развалин храма, смуты и огня.
И если Богом станет Слово,
то мой народ не обвинит меня.

Не устыжусь за мятежи и войны,
оправдывать стыдливо не начну
тех предков, что прожили недостойно,
но все же не оставили страну.

Им – память, да могильная ограда.
А мне – их злые, честные слова.
Пускай опять сомнительна награда
за простоту, что хуже воровства.

Я на престол кладу мечи и цепи
туда же, где терновые венцы.
Вина отцов нам неподсудна, дети.
Так неподсудны беженцам бойцы.

* * *
Веет, веет в небе черный пепел,
высылает бездна черный полк.
Улетай отсюда, белый лебедь.
Убегай отсюда, серый волк.

Дрогнет воля и исчезнет радость,
этот город будет битвой стерт.
Я один на рубеже останусь –
Божий воин против грязных орд.

Звон мечей качнется над округой,
но неправым – в схватке счастья нет.
И врагов укроет серой вьюгой
переставший плакать белый свет.

Вот утих над степью неба трепет,
крик бойцов отрывисто умолк.
Надо мною снова кружит лебедь
и к ногам прижался брат мой – волк.

* * *
Я – русская. Боль или радость

от этого дара судьбы?

Я – ветра пшеничного сладость.

Я – спелых колосьев усталость

и песня казачьей гульбы.

Но не разорвать потаенных

сетей вековечной тоски:

я – нежить могил оскверненных,

я – камень церквей затворенных

и цепь на запястье руки.

Мной русская ненависть правит.

И памятью предков сквозь сны

души моей боль не оставит,

и русскую истину славит

мой голос под солнцем войны.

* * *
Мало тех, кто выйдет вон из строя,
всей эпохи искупив вину…
Спите, трусы, вас спасут герои –
человека три на всю страну.

Вам легко – ваш путь к окну от двери.
А кому-то – от огня к огню.
Где-то в чистом поле воют звери,
и подходит атаман к коню.

Спите, трусы. Этой темной ночью
свечи загораются вдали.
Ваше знамя, порванное в клочья,
поднимает кто-то из пыли.

Там идет война за ваше завтра,
там кому-то вера дорога.
Видно – вами преданную правду
защищает кто-то от врага.

В вязком иле сытого покоя
вы навек застыли все равно.
Спите, трусы, вас спасут герои!
Вольным – воля, а спасенным – дно.

* * *
Шли бойцы встречь восходу
и противнику встречь,
и седой воевода
вел с товарищем речь:
Что-то сердце томится,
видно к смерти спешу,
коль погибнуть случится,
об одном попрошу -
жил я честно и смело
и на ясной заре
ты сожги мое тело
на высоком костре.
Чтоб дубы вековые
занялись до звезды,
чтоб друзья боевые
ударяли в щиты,
чтоб высокое пламя
озаряло века,
чтоб склоненное знамя
колыхало шелка…

Не искал я богатства,
только славу одну,
верил в ратное братство
и родную страну.
Мед пролейте из чаши
вы в костер, не спеша,
чтоб за здравие ваше
там хлебнула душа.
Долго, други, живите,
крепко бейте врага.
Красных девок любите
да косите луга,
стройте грады, станицы,
чтоб не взять нипочем,
и родные границы
раздвигайте мечом.

* * *
Тьма через рубежи доползла до души,
вечной ложью маня среди черного дня.
Не дождаться огня?
– Ты утешь, ты скажи,
что идущий за мною – сильнее меня.
Покажи мне солдат, одержимых в бою,
взлет славянских надежд.
А не чуешь войну –
наугад мне солги, фразу брось и в раю
разойдутся круги, Бог припомнит страну.
Больше ждать не желаю,
прощать не могу,
посмотрю в высоту, но молчит высота.
Я хочу видеть тех, кто навстречу врагу
вскинет красное знамя со знаком креста.
На жестокую правду остались права,
будет радость победы и трупы в пыли.
Предреки, что танцующих солнц жернова
перемелят захватчиков этой земли.
Справедливая месть укротит племена
и утихнет, грозой в колокольнях звеня.
Пусть погибну в бою, не погибнет страна.
И идущий за мною – сильнее меня!

В интернет-издании «Частный корреспондент» новая колонка Кирилла Анкудинова «Анима. Под знаком Луны» Темы выпуска: памяти Беллы Ахмадулиной, роман Ольги Славниковой «Лёгкая голова», двойной портрет: Елена Фанайлова и Марина Струкова. Публикую отрывок. У последней черты В современной поэзии существует одна очень интересная школа, линия, тенденция, восходящая к Марине Цветаевой. Это школа поэтесс (не поэтов). Пламенных максималисток, испытывающих мироздание на прочность. Такие поэтессы всегда бывают склонны к резким политическим заявлениям (что понятно: им мало «чистого искусства»). Их слава — процентов на девяносто — зиждется на политической составляющей. Это задевает, уязвляет меня, поскольку я вижу, что в данной ситуации политика вторична, а первичен — талант. Ведь способность к острейшему экзистенциальному чувствованию мира — это талант, дар. Он разъедает личность, подобно тому, как кислота проедает стенки кувшина. Где именно кувшин продырявится, справа или слева, и куда польётся его кислотное содержимое, направо или налево, — это, в общем, зависит от случайных обстоятельств. …Для меня, для моего сознания странно схожи две поэтессы, занимающие диаметрально противоположные идеологические позиции, — Елена Фанайлова и Марина Струкова. Фанайлову я чаще ругаю, чем хвалю, но одно её стихотворение некогда потрясло меня. Оно было опубликовано в воронежском альманахе «Бредень» (рядом с моей поэтической подборкой). (Предупреждаю читателей-христиан: в этом стихотворении есть строки, которые могут быть поняты и истолкованы ими как страшное, чудовищное кощунство.) Каждый считает, что с ними бог. Рубит друг друга, как дровосек, Чертит рубины наискосок, Падает мордой в снег. Они полагают, что с ними Он, Садясь в телячий вагон Доставая калашниковы палаши (Чёрная ночь душный барак жирные вши) Они уверяют, идя на убой, Ненавидя, срываясь на вой, Что с ними Бог, с его стороной, С евонной червонной братвой. Он уже обессилел и вышел весь На полях сердечных сражений, И Его любовь существует здесь, Как политика пыток и унижений. У Него не хватает ни рук, ни глаз Вседержителя многоочита, Проследить, чтоб прилично на этот раз, Не как висельник и пидарас, Умер Сын Его нарочито. Я пишу этот малопристойный памфлет, Полный общеизвестных истин, В каковом действительной скорби нет; Всё равно Он всем ненавистен. Всё равно Он всем неизвестен, Как последний во тьме солдат. (Цикл «Из записок маньячки», стихотворение второе, пунктуация авторская) На самом деле это стихотворение — религиозное, полное истовой веры, но его вера — как огонь без лампады. Эти строки вызваны искренним потрясением от того, что Словом Бога прикрываются розни, религиозные войны, убийства, насилия. Может ли Добро являть к жизни Зло, может ли Свет стать причиной Тьмы? Что есть причина такого дьявольского передёрга? Наверное, перегородки между личностью и Богом — не только (не столько) межконфессиональные и конфессиональные, скорее межличностные. Но если «каждый считает, что с ними бог», если «Он всем ненавистен» и «Он всем неизвестен, как последний во тьме солдат», тогда цену имеет только личная вера. Читая Фанайлову, я словно бы возвращаюсь в огненные времена Лютера, Мюнцера, Яна Гуса и чешских анабаптистов. Современное русское православие (в его интеллигентской ипостаси) беременно «русским протестантизмом», и стихи Елены Фанайловой — иллюстрация этого. А вот стихотворение Марины Струковой, на другую тематику, но тоже «у последней черты». Одно из лучших струковских стихотворений. Из-за него (плюс из-за нескольких схожих текстов) я в своё время сравнил Марину Струкову с Александром Галичем. Может быть, сделал это безосновательно, но ведь текст очень галичевский по интонации и по социально-психологическому посылу. Мы ногами вышибли дверь твою, А в углу — икона на полке. Скоро, скоро будешь в своём раю Ты — последний русский в посёлке. Мы из шкапа вышвырнули тряпьё, Ничего не нашли — обидно. Говорят, что есть у тебя ружьё, Да стрелять не умеешь, видно. Это наша земля, на ней конопля, Виноградники, горы, волки… А тебе на выбор: кинжал? петля? Ты — последний русский в посёлке. Для тебя нам жалко глотка воды, Лучше вылить на землю воду, Хлеба жаль, и воздуха, и звезды, А куда уж девать свободу? Не ищи закона и правоты, Так в стогу не найти иголки. А вождям — всё равно, как подохнешь ты, Ты — последний русский в посёлке. («Мы ногами вышибли дверь твою…») У проницательного читателя на устах вопрос: разжигает ли это стихотворение? Как сказать. Для моей Адыгеи, например, такая постановка вопроса суть неправда (но есть много охотников показать наше сущее вот так). Если это про мою Адыгею — то разжигает; если про некоторые северокавказские регионы, расположенные к востоку от меня, — то, пожалуй, не разжигает, а констатирует… Но моя речь не о том. Поэзия (в том числе политическая поэзия) отличается от графомании (в том числе от политической графомании) тем, что в поэзии бесконечное количество смысловых планов и уровней, а в графомании смысловой план один — первый (он же последний). В данном случае мы имеем дело с поэзией, а не с графоманией. Вот и поговорим о её непервых уровнях… Поразительно: в тексте про жестокое насилие насильники смотрятся выше жертвы. И потому, что повествование ведётся от их лица. И потому, что им заботливо отданы все лирические смыслы. Чего стоит этот виртуозный семантический ряд — «это наша земля, на ней конопля, виноградники, горы, волки» (тут ещё и внутренняя рифма, и лихая послецезурная синкопа, и тонкие аллитерации). Или ещё круче: «Для тебя нам жалко глотка воды, лучше вылить на землю воду, хлеба жаль, и воздуха, и звезды…» Как же, знаем: «…я лишился и чаши на пире отцов, и веселья, и чести своей», «уведи меня в ночь, где течёт Енисей, где сосна до звезды достаёт…». Вот такой Осип Шамилевич… А что есть у «последнего русского в посёлке», у этого терпилы? Икона на полке, тряпьё в шкапу и гипотетическое ружьё («да стрелять не умеешь, видно» — вот она, мёртвая петля ницшеанской иронии). Если «своё» ничтожно, бессильно, безмолвно, бесформенно, безобразно (и безобразно в собственной безобразности) — тогда уж лучше «чужое»… Это не национализм. Это эстетизм… …Нужна ли такая «поэзия у последней черты»? Нужна. Ведь Всевышний для чего-то создал не только бабочек с пташками, но и тигров с пантерами…

Корр. Какое своё произведение из раннего творчества, вы считаете наиболее ярким?

М.С. Народ любит мое давнее стихотворение о героях, которых «человека три на всю страну». Видимо, это отражает настроение общества, и печально, что люди согласны на такое положение дел, судя по большинству в России. Как в случае с приморскими партизанами, ими восхищались, но им не следовали.

 Полностью здесь: http://rodoslav.wordpress.com/2012/...b9/#more-29061/